Кто я без подъёмов и спадов

Путаница работает в обе стороны

Когда состояние наконец выравнивается, первая мысль — облегчение. А следом часто приходит вопрос, которого не ждали: «какие из моих чувств вообще настоящие?» Если радость слишком сильная, не гипомания ли это? Если грусть держится два дня подряд, не начало ли спада? Мозг, который долго жил в фазах, не сразу учится доверять ровному состоянию.

Путаница работает не только в одну сторону. У части людей она разворачивается наоборот: месяцы и годы стабильности — и вдруг закрадывается сомнение, было ли расстройство вообще, не придумано ли оно, не преувеличено ли. Иногда эту версию подпитывают и со стороны: близкие видят, что человек давно справляется, и говорят что-то вроде «ну вот видишь, может, и не было ничего такого» — не со зла, а из желания подбодрить. Но внешняя ровность и то, что происходит внутри, — разные вещи, и одно не отменяет другое. Само по себе это сомнение не признак, что диагноз ошибочен. Это тот же самый механизм: пока состояние держится ровным, сложно поверить, что оно правда было другим.

Это правда я или это была фаза?

Когда фаза отступает, остаётся то, что в ней было сделано. После подъёма это траты и долги, обещания, проекты, начатые и брошенные за неделю, отношения, которые начались или оборвались слишком быстро, резкие слова. После спада и смешанного состояния свой след: сказанное близким в отчаянии, пропавшие недели, брошенная работа, срыв на человеке без всякого повода. И вопрос, от которого не отмахнуться: неужели это всё я?

Память здесь тоже подводит. Что происходило, человек обычно помнит, а вот каким это было изнутри и почему тогда казалось правильным, потом восстанавливается с трудом. После мании это особенно заметно: исследования показывают, что подробности событий, пережитых в подъёме, вспоминаются хуже, чем пережитых в спаде или в ровном состоянии. Поэтому о части собственных поступков приходится узнавать от близких, задним числом, и слушать это почти как рассказ о другом человеке.

Разделить начисто «вот это я, а вот это болезнь» не выйдет, и попытки обычно заканчиваются одной из двух крайностей. Первая: настоящий я — тот, кто кричит, тратит и исчезает, а ровное состояние только маска. Вторая: это была болезнь, я тут ни при чём. Обе неточны. В фазе человек действовал из того состояния, в котором был, а мозг выдавал разгон или отчаяние за правду (как это устроено, разобрано в главе «Как проявляется БАР», в разделе про мысли в фазах).

Последствия при этом никуда не деваются: долги, обиды, начатое и брошенное. Разбирать их лучше в ровном состоянии и по одному. В новой фазе с ними не справиться: подъём предложит решить всё разом и красиво, спад скажет, что всё непоправимо. Извиниться перед теми, кого задело, можно и без самобичевания: объяснить, что тогда происходило, и сказать, что теперь это лечится.

На то, чтобы перестать винить себя за этот период и признать его частью своей жизни, обычно уходят месяцы. Это нормальный срок, а не признак, что что-то идёт не так.

Почему само ровное состояние ощущается непривычно

Само состояние без спадов и подъёмов в психиатрии называют словом эутимия — а продолжительный период в этом состоянии и есть ремиссия. Важно: эутимия — нейтральное состояние, а не праздничное. Не «отличное настроение», а ровный фон без взлётов и падений. После ярких перепадов ровный фон иногда ощущается странно: будто чего-то не хватает, будто жизнь стала более плоской, чем раньше.

У части людей ещё некоторое время после фазы держится сниженная способность радоваться — остаток предыдущего состояния, а не новая проблема. Тогда вопрос «а всё ли со мной в порядке, раз мне не так уж радостно» встаёт особенно остро. Ответ обычно простой: со временем эта способность возвращается сама, без специальных усилий, просто на это нужен запас времени.

Бывает и обратный эффект: поначалу ровная жизнь настолько непривычна, что даже тяжёлые периоды задним числом вспоминаются как более «живые»: там хотя бы было понятно, что вообще внутри происходит. Это не тоска по плохому самочувствию, а разница между «интенсивно» и «спокойно», которую мозг привык принимать за разницу между «живо» и «пусто». Она сглаживается по мере того, как накапливается опыт того, что ровная жизнь тоже может быть насыщенной, просто по-другому.

Тоска по подъёму

Есть отдельная сложность, о которой неловко говорить вслух: гипомания часто ощущается хорошо: энергия, идеи, лёгкость, ощущение, что наконец-то всё получается. Когда она уходит на стабилизирующей терапии, ровная жизнь по контрасту может казаться пресной. Тосковать по этому ощущению — нормально. Это не значит, что не хочется быть здоровым, это значит, что часть опыта скучает по конкретному состоянию.

Внутренний сторож и страх планов

У части людей с БАР, и особенно с циклотимией, вырабатывается ещё одна привычка — что-то вроде внутреннего сторожа. Это постоянная, часто неосознаваемая проверка себя: «не гипомания ли это?», «не начало ли спада?». Сторож появляется не просто так — это логичное следствие знания, что БАР хронический, на всю жизнь, и фаза может прийти сама по себе в любой момент. Задача сторожа — заметить фазу как можно раньше, пока её ещё можно смягчить.

Оттуда же берётся страх строить планы. Раз фаза может начаться в любой момент, загадывать далеко вперёд ощущается рискованно: вдруг через полгода придётся всё отменять из-за спада или, наоборот, наворотить решений в подъёме. При циклотимии, где колебания короче и менее предсказуемы, этот страх сжимается ещё сильнее: иногда даже планы на завтра ощущаются ненадёжными.

Сам режим сторожа тоже изматывает, как ни крути. Силы уходят не только в моменты реальной тревоги, но и на постоянный фоновый анализ: сверить, проверить, убедиться, что всё нормально. Это не слабость и не лишняя мнительность, а естественная цена непрерывной бдительности, о которой редко говорят вслух.

Что помогает

• Время, а не разовое решение. Путаница не проходит одномоментно. Но по мере того как накапливается опыт устойчивых периодов, расстройство постепенно занимает всё меньшее место в общей картине себя — не потому что его «победили», а потому что рядом с ним появляется всё больше остального.
• Конкретный случай вместо общего вопроса. Абстрактный вопрос «а настоящие ли вообще мои чувства» не имеет ответа. Конкретный — почти всегда имеет: сколько это длится, мешает ли обычным делам, похоже ли на то, что уже было в прошлых фазах. Например: не «сил нет, наверное это спад», а по факту — обычная лень, просто не хочется ничего делать, и это пройдёт само. Такое открытие иногда ощущается неожиданно новым, хотя для человека без БАР оно вообще не потребовало бы объяснения.
• Гибкие планы вместо отказа от планов. Не «не загадывать вперёд», а строить так, чтобы план выдерживал колебания: цель, к которой есть несколько путей, а не один хрупкий сценарий, ломающийся от любого сбоя режима.
• Дневник как инструмент для сравнения с собой, а не только для врача. Записи за месяцы и годы — это как раз тот материал, по которому видно: было так, было так, а вот это уже не похоже на фазу. Без записей та же работа держится только на памяти, а память в фазе как раз меньше всего заслуживает доверия.

Подробнее о том, как распознавать сами фазы и что делать в каждой, — в главе «Как жить с фазами». Как дневник помогает собрать картину за месяцы и увидеть свою историю — в главе «Зачем нужен дневник».