Главные мифы и стигма о шизофрении

Почему шизофрения окружена страхом и стигмой больше, чем любое другое психическое расстройство. Главные мифы — про опасность, раздвоение личности, неизлечимость — и что говорит наука.

Шизофрения окружена самой плотной стеной мифов из всех психических расстройств. Эти мифы дорого обходятся: люди годами скрывают симптомы, не обращаются за помощью, теряют работу из-за диагноза, остаются в изоляции.

Миф 1: «Шизофрения — это раздвоение личности»

Это не одно и то же. Раздвоение личности, точнее диссоциативное расстройство идентичности, — это когда внутри одного человека существуют несколько «личностей», которые сменяют друг друга. Это редкое состояние, обычно связанное с тяжёлой травмой в раннем детстве. Шизофрения — про другое: про расщепление функций внутри одной личности (мысли, чувства, восприятие рассогласованы). Личность одна. Путаница идёт от названия (греческое «schizo» — расщеплять) и от популярной культуры.

Миф 2: «Люди с шизофренией опасны»

Это самый вредный миф. Реальные данные: по мета-анализу 27 исследований, люди с психотическими расстройствами в четыре-шесть раз чаще становятся жертвами насилия, чем население в целом, — за год через это проходит примерно каждый пятый. В подавляющем большинстве случаев насилия, ассоциированного с психическим расстройством, либо речь идёт об острой стадии без лечения, либо одновременно есть зависимость от психоактивных веществ. Почти весь избыток риска приходится на нелеченое острое состояние и на употребление веществ: без них разница с населением в целом невелика, а при поправке на семейные обстоятельства почти исчезает. Образ «опасного шизофреника из криминальных новостей» — это исключение, поданное как правило.

Откуда он берётся, тоже посчитано. В разборе 41 фильма, где у героя шизофрения, 83% таких героев вели себя опасно или совершали насилие, а почти треть — убивали. Это доля не в жизни, а на экране: именно она и складывается у зрителя в представление о болезни.

Изнутри стигма звучит так: «в соцсетях меня то и дело сравнивают с опасным, бешеным зверем», «люди реагируют так, будто ты их заразишь или зарежешь», «„тебя не пора вязать?“». Это слышат люди, которые живут обычной жизнью, ходят на работу, поддерживают семью, иногда лечатся годами. И после каждого такого комментария становится на одну причину больше молчать о диагнозе.

У той же стигмы есть вторая сторона, менее заметная: недоверие. Человеку, который работает, ясно говорит и держит быт, регулярно отвечают «не может быть у тебя шизофрении, ты же нормальный человек». Звучит это как комплимент, а работает как отмена: диагноз объявляется преувеличением, лечение — необязательным, а всё, что стоило усилий, — несуществующим.

Миф 3: «Шизофрения — это пожизненный приговор»

Нет. Современная терапия позволяет многим людям с шизофренией выйти в устойчивую ремиссию. Примерно у каждого пятого после первого психотического эпизода за следующие годы он так и не повторяется. Примерно половина людей после первого эпизода выходит в ремиссию: с лекарствами и поддержкой симптомы под контролем, жизнь идёт своим чередом. У части людей течение остаётся тяжёлым и хроническим, и здесь тоже есть куда идти: программы реабилитации, поддерживающего жилья, занятости. За счёт чего это достигается, разобрано в главе «Как это лечится».

Миф 4: «Если у меня шизофрения — значит, я закончил жить»

Изнутри после диагноза это переживается жёстко: «это как узнать, что ты смертельно болен, только не телом, а душой и разумом». Так это ощущается в первые месяцы, и это нормальная реакция на слово, за которым стоит вся описанная выше стигма. Но жизнь после диагноза продолжается. Люди с шизофренией работают, учатся, создают семьи, растят детей. Даётся это труднее и требует большего: лекарств, которые принимают постоянно, врача, к которому ходят регулярно, и людей рядом, которые знают, что происходит. Но это не «закончил жить» — это «стало труднее».

Миф 5: «Шизофрения у близкого — это моя вина»

Эту вину чаще всего испытывают родители. Особенно мамы. «Может, я что-то делала не так? Может, слишком давила? Или наоборот, слишком много позволяла? Или мало была рядом, потому что всё время работала?». Это очень понятная реакция, но оснований под ней нет. Шизофрения — это нейробиологическое расстройство, которое определяется в первую очередь генетикой и биологией нервной системы. Ни «холодная мать», ни гиперопека, ни развод родителей шизофрению не вызывают. Эти факторы могут влиять на тяжесть симптомов уже у предрасположенного мозга, но не «делают» болезнь.

Миф 6: «Если человек творческий — у него шизофрения»

Тоже неверно. Шизофрения встречается у небольшого процента творческих людей, как и у небольшого процента всех остальных. Некоторые известные художники, музыканты, учёные жили с расстройствами шизофренического спектра — это факт. Но это не значит, что «странности характера» = шизофрения. И уж точно не значит, что для творчества нужна шизофрения. Связь тут обратная: расстройство не помогает творить, оно мешает, и творчество идёт несмотря на него, а не благодаря ему.

Миф 7: «Обострения бывают весной и осенью»

Это единственный миф в списке, который живёт в виде шутки — про то, что весной и осенью в психиатрических больницах будто бы не хватает мест. Шутка старая, звучит беззлобно и потому проговаривается легче остальных — а делает ровно то же, что и всё в этой главе: превращает болезнь в анекдот, а людей — в его персонажей.

С фактической стороны он тоже не выдерживает. Из тридцати пяти исследований сезонности госпитализаций при шизофрении хоть какой-то сезонный рисунок нашли только в шести, и пик там чаще приходился на лето, а не на весну с осенью.

А весенне-осенний ритм действительно описан — только у другого. У расстройств настроения, где сезонная депрессия выделена в отдельную форму. Похоже, там наблюдение и родилось, а на шизофрению перешло уже как расхожая фраза.

Цена этого мифа не только в шутке. Календарь — плохой предсказатель: он даёт ложное спокойствие зимой и ложную тревогу в марте. Предсказывает другое: собственный повторяющийся рисунок начала, у каждого свой; он описан в главе «Как развивается шизофрения».

Миф 8: «Обращусь — и попаду на учёт»

Многие люди в России боятся идти к психиатру из-за «психиатрического учёта». Этот термин — наследие советской системы. С 1992 года Закон РФ «О психиатрической помощи» отменил «учёт» в советском смысле. Вместо него — диспансерное наблюдение (для определённых тяжёлых форм) или консультативно-лечебная помощь (большинство случаев). Консультативная помощь — это не учёт и не влечёт автоматических ограничений (на работу, водительские права, опеку). Это важно знать, потому что страх «попасть на учёт» удерживает людей от обращения за помощью годами.

Ограничения существуют, но привязаны они к тому же критерию, что и наблюдение, — к тяжёлому хроническому течению, а не к диагнозу и не к факту обращения. Так устроены перечни для водительских прав и для оружия; для опеки и усыновления в законе сказано прямо: до прекращения диспансерного наблюдения. Отдельно стоят профессии из специального списка: там психиатрическое освидетельствование обязательно, и работодатель получает заключение о пригодности, а не диагноз.

Почему именно это слово прячут

За последние годы говорить о психике стало заметно проще. «У меня СДВГ», «у меня ОКР», «у меня тревожное», «у меня биполярное» — эти фразы звучат в разговорах и в соцсетях почти буднично: диагнозы обсуждают, в них разбираются, над ними шутят. А слово «шизофрения» осталось за этой чертой и по-прежнему тянет за собой совсем другие ассоциации: буйство, опасность, потерянный разум.

У этого есть отдельная российская причина, и без неё непонятно, почему застряло именно это слово. В советской психиатрии существовал диагноз, которого не было в международной практике, — «вялотекущая шизофрения». Границы у него были такими широкими, что под них подходили и обычные особенности характера, и несогласие с происходящим. В 1960–1980-е его применяли не только для лечения: примерно треть политзаключённых содержалась в психиатрических больницах, а в 1983 году советские психиатры вынуждены были выйти из Всемирной психиатрической ассоциации. В современной классификации такого диагноза нет давно. А осторожность вокруг слова осталась, и передалась дальше уже без объяснения, откуда она взялась.

Из-за этого получается вещь, которую люди описывают почти одинаково: о диагнозе можно написать анонимно незнакомым людям в интернете — и невозможно сказать знакомым в жизни. Выходит, что сотни посторонних знают о человеке больше, чем те, кто рядом каждый день.

И это ещё половина беды. Хуже, когда стигму человек принимает на свой счёт и начинает стыдиться диагноза сам — не потому, что согласен с мифами, а потому, что вырос среди них. Такой внутренний стыд работает тише внешнего, зато прицельнее: он мешает рассказать врачу всю правду, попросить помощи у близких, вернуться к работе. С ним отдельно работают в терапии, и это не блажь — это часть лечения.